21 декабря, в первой половине дня, я осиротел.
Умер Сергей Николаевич Жаров. Сережа. Мой лучший друг…

ДП

Последнее, что он отправил мне тек­стовым сообщением, я получил 17 дека­бря, вечером. Серёжа просил: «Можешь подойти?» Я, зная о том, что в больнице карантин и переживая еще свежие воспо­минания о нашей недавней, вопреки всем административным запретам, встрече в кардиологическом отделении, сразу же, с легкостью, в которой было больше недо­умения, ответил: «Так не пускают же!»

Тут же еще одно сообщение от Серёжи - по содержанию становилось понятно, что писать ему трудно. Догадываюсь по смыс­лу, в какой-то момент казалось, бессмыс­ленных сокращений: «Наст сотку как ввпр раз». Серёжа просил меня в очередной раз отладить его мобильный телефон, который я настроил за пару дней до этого. Спросил у него, поскольку был вечер: «Завтра?» В ту же минуту ответ: «Ок».

И буквально через минуту, вдогонку, получил еще одно сообщение от Серёжи. Как станет позже понятно, последнее. Две заглавные буквы. ДП. Я не понял тогда, что значат эти «ДП», выразив свое не­понимание вопросительным знаком. Не получил ответа… Позвонил… Снова нет ответа… Отправил одно сообщение, сле­дом другое. Все без ответа… Успокоил себя тем, что завтра же встретимся. Обя­зательно встретимся! Как договорились.

…А на следующий день, когда я по ра­боте выехал в Карабулак, уже возвраща­ясь из села в город, узнал: Сережу в кри­тическом состоянии экстренно перевели из хирургического отделения (до этого было кардиологическое) в реанимаци­онное отделение городской больницы. Узнал об этом в тот час, когда уже ехал к нему. Тогда же, в дороге, мне пояснили: «Сейчас к нему нельзя». И я не поехал… Не прощу себе этого.

«Дурацкие» картинки, которых мне не хватает

Больше сообщений, звонков от Серё­жи я не получал. В надежде на лучшее отправлял только свои «видеоприветы» молчащему болеющему другу. Такие кар­тинки я получал от Сергея прежде – прак­тически каждый день, много лет. Называл их «дурацкими». Но он, несмотря на мое такое, ироничное, восприятие, методич­но слал их каждое утро. Наверное, не мне одному. Но мне - неизменно.

…Вот теперь я их не получаю. И не получу от Серёжи больше никогда. И с недавних пор, в «бесприветности», пони­маю: каждое Божье утро, как только чело­век просыпался, он среди многих других важных для него людей всегда вспоми­нал обо мне. Не забывал ни дня. И при­сылал какую-то, теперь-то я понимаю, добрую, на лучшее настраивающую, при­ветственную картинку… Как бы я хотел эти «дурацкие» картинки от Серёжи по­лучать вновь и вновь. Каждое утро. День за днем. Год за годом. Как свидетельство важности моего присутствия в его жизни. Как верный знак того, что Серёжа - жив.

Я тоже, с той самой поры, как осознал значимость этих утренних «посланий» доброты, стал слать такие же «дурацкие» и такие, как выясняется, нужные картин­ки ему. Не в ответ. А уже по собственной инициативе. Последнюю отправил в пят­ницу, 17 декабря. В надежде, что Серёжа улыбнется и ответит. Что-то писал ему еще и еще. А в ответ – пугающая тиши­на…

Новости страшнее нет

…Ровно в 11 часов воскресного дня я получил сообщение еще от одного близ­кого и дорогого Сергею Николаевичу Жа­рову человека, от врача-реаниматолога Ольги Михайловны Ищуковой. От его, как он сам говорил, «ангела-хранителя». Она написала: «Сергея больше нет». Три беспощадных своей жестокой правдой слова. Я не смог ответить ничего вразу­мительного на это… Я задыхался.

Чуть позже позвонил Олжас Аманжо­лович Джагпаров, председатель город­ского маслихата (указываю на должность лишь потому, чтобы напомнить: с город­ским маслихатом связаны последние 20 лет жизни Сергея Жарова. Он там рабо­тал). Олжасу, слышно было, тяжело да­валась эта страшная новость – о том, что Сергея Николаевича больше с нами нет.

…Я прервал телефонный разговор, потому что снова стал задыхаться - от горя. В горле всё передавило удушаю­щим комом - от осознания непоправимой беды. Для меня – катастрофы. Которая продолжается…

Время не лечит…

…Я вмиг осиротел. Сережи больше нет. Пропущу в своей исповеди те ми­нуты, часы, дни, которые казались мне самыми тяжелыми, самыми страшными, самыми невыносимыми. Да, уже были такие в моей жизни. Переживал я тако­го же, вселенского масштаба, горе. Когда уходили из жизни – каждый в свой роко­вой час – братья, один за другим… Де­душка… Отец… Бабушка… Мама… Так же тяжело, беспомощно, невыносимо – я помню это – было тогда на душе, когда впервые осознал неизбежность смерти.

Но прошло уже много времени. Гово­рят: время лечит. Нет. Не лечит оно. Вре­мя остужает жгучую боль в сердце, заглу­шает ее. Время примиряет.

И вот снова я переживаю эти трагиче­ские минуты, часы, эти дни неподъемно­го для меня горя. Не живу - выживаю… Без Серёжи…

История нашей

с Сережей дружбы

Это сейчас я с полным осознанием счастливо случившегося в моей жизни, с гордостью говорю сам себе. И другим тоже с гордостью говорю: Серёжа - луч­ший мой друг! Он на такой вершине для меня – кажется, недосягаемой. И видится оттуда, с той высоты, здесь, с моей низи­ны, - по сути, как единственный мой друг.

Это сейчас я свято горжусь этим. И считаю, что мне в жизни - возможно, неза­служенно - повезло. А 25 лет назад, если не больше, когда мы впервые познакоми­лись с Сергеем Жаровым, я даже мыс­ли не допускал, что могу с ним дружить. Такие непохожие были мы, работавшие в разных газетах, начинающие журнали­сты. Так, казалось, далеко стоящие друг от друга. Я был одержим бунтарским ду­хом, мне хотелось битв, сражений, поис­ка правды, низвержения всего того, что я считал несправедливым. И все это зача­стую выливалось в жгучие строки крити­ческих публикаций. Тогда я терял друзей – из тех, кто не разделял моего бунтар­ского духа и даже опасался его.

…Гордыня! Тогда я сам не видел в Се­реже друга. Я вообще практически его не замечал. Да, видел в типографии - прихо­дящим за газетами, всегда улыбающим­ся, приветливым, первым идущим ко мне навстречу. В ответ на это с моей стороны было дежурное общение, безразличное «Здравствуйте». Казалось, говорить нам, по большому счету, не о чем.

…Прошло время. Немало лет. Мой бунтарский дух поутих, а Сережа все так же – неизменно - оставался улыбчивым и приветливым при виде меня. Все так же – с радостью - шел навстречу. И всем сво­им видом демонстрировал, что счастлив видеть меня. Что ему эти встречи дороги, нужны.

Я стал всматриваться. Вдумываться. Я стал явственно видеть в Серёже то, чего, слепец, не замечал раньше. Чего не замечал годами. Особенно сблизи­лись мы (и это тоже была его инициати­ва, и это тоже были его первые шаги мне навстречу), когда он начал трудиться в Степногорском городском маслихате. А я продолжал работать в моей любимой газете «Престиж» (за счастье трудиться здесь спасибо любимому всеми нами в редакции Николаю Ильичу Гаврилову). Я часто бывал в акимате и, сначала по необходимости, связанной с работой, а потом и по душевной потребности, за­хаживал в маслихат. Первым делом - к Сергею Жарову. Потому что знал: са­мым приветливым, самым радующимся моему приходу будет неизменно улыб­чивое лицо Сергея Николаевича (при­том что мне в маслихате, как я это чув­ствую и за что спасибо, все рады). Так и было.

Все эти годы нашего теплого общения Серёжа не изменял себе ни в главном – добром отношении к людям, ни в ме­лочах - ответственном исполнении своих обязанностей. Ни в том, что стало его, Жаровской, сутью и его основным опоз­навательным знаком. Его отличительной чертой, благодаря которой сегодня (дав­но уже) могу назвать Сергея Николаеви­ча Жарова человеком незаменимым.

Я не могу сказать точно, когда наши деловые встречи, наши задушевные бе­седы в акиматовской столовой по чет­вергам (спасибо гостеприимной Сауле) переросли в настоящую человеческую дружбу. Но абсолютно уверенно заявляю вам, что создателем нашей дружбы, ее инициатором и творцом, безусловно, яв­ляется Сережа.

Да, возможно, он не был бунтарем по натуре. Да, точно, он не писал разгром­ных публикаций. Но, будучи журналистом в прошлом и продолжая проявлять свои журналистские способности время от времени в акиматовских изданиях, он, я знаю это точно, был одним из главных поклонников моей журналистской дея­тельности, не пропускал ни одной моей публикации и искренне радовался моим успехам, когда случалось такое.

Он не пугался моих критических ста­тей, с выходом которых я все терял и те­рял в окружении. Он не только не пугал­ся этого, но, напротив, подходил ко мне – одиноко стоящему, выражал свое вос­хищение и всем своим видом, каждым своим словом показывал, как он гордится мною. Признавался, как идейно близко ему то, что я пишу, и всегда было близко. Говорил мне, как горд, что общается со мной, что в его жизни появился такой вот, настоящий, друг.

Не знаю точно, но думаю, что впервые о нашей дружбе заговорил тоже Сергей. Теперь, с потерей, говорю об этом уверен­но: Сергей пробуждал во мне ответные, дружеские, чувства. И я тоже как-то неза­метно для себя, в какой момент явствен­но осознал: тот самый Сергей, который когда-то казался мне невозможным в ка­честве друга, не просто с годами стал им, но и поднялся до высоты моего главного друга и соратника. Моего лучшего друга. Моего единственного настоящего друга.

И теперь уже я с гордостью и во все­услышание заявляю: мой лучший друг – Серёжа! Теперь уже я (впрочем, давно) горжусь этой дружбой. И ни на миг не со­мневаюсь, что это не ему, Сергею, повез­ло со мной - это мне, непонятно, за какие заслуги, посчастливилось быть лучшим другом Сережи! Повезло с тем, что он од­нажды избрал меня своим другом и с тех пор щедро одаривал этим дружеским, а теперь понимаю – братским, счастьем.

Горжусь этим. Никогда доселе моя дружба с людьми не поднималась до та­кой высоты, на которой я когда-то давно увидел стоящим одного Серёжу.

Дорогой мой друг Серёжа! Немало лет мы стояли на этой вершине вместе - как два верных друга. А сегодня там – пусто и холодно. Нет тебя рядом, Серёжа… А значит, и мне там делать нечего.

Да, мне, страдающему от горя, часто в эти дни говорят: «Сергея Николаевича нет в нашей реальной жизни, рядом с нами. Но он навсегда останется в нашей памяти, в наших сердцах». Всё так. Но… был же у меня, плечом к плечу, такой вот замечательный, неповторимый, добрый, лучший друг. И теперь – какой ужас! - нет его рядом. Как в таком сиротстве жить?! Пока не знаю…

Друг, Прощай

Последние строчки, последние бук­вы, которые отправил мне Серёжа по телефону… В тот страшный день, в то трагическое воскресенье, когда узнал о смерти Серёжи, я перечитывал их снова и снова. Именно тогда, как показалось, трагическое известие подсказало мне смысл этих двух Сережиных букв: «ДП». А перед этим Ольга Михайловна Ищуко­ва говорила мне: Сережа в какой-то миг осознавал, что скоро будет окончатель­ный исход, и, возможно, смирился с ним. Это, как мне сказали, проявлялось в его взгляде, в его словах, во внешне выра­женной безучастности к жизни. Ольга Михайловна сказала: в какой-то момент Сергей признался ей, что не чувствует больше боли. Он освободился от нее и в том, новом, неземном, состоянии почув­ствовал себя легко и хорошо. Так хоро­шо, что уже не хотел бы возвращаться в мир боли.

И вот помня обо всем этом, получив это страшное известие, я истолковал эту аб­бревиатуру «ДП» так, как это уложилось в моем сознании. ДП... Друг, прощай.

Друг, Приходи

Я поделился этим своим понимани­ем в памятном видео со знакомыми в социальных сетях. И рассказал об этом родным мне людям. И в одном случае ус­лышал иное толкование букв «ДП». Там, как мне сказали, было о другом – «Друг, приходи».

И меня осенило: да, да, он звал меня! Это было именно так: «Друг, приходи». Конечно же! В роковые для себя дни он хотел видеть меня. Позвал – под пред­логом того, что нужно поправить что-то в сотке. А я не пришёл. Не пришел - потому что знал: с соткой всё в порядке – я же пару дней назад настроил ее как надо. И отложил встречу на завтра. Потому что был уверен: встретимся. Не встретились. Завтра он окажется в реанимации, и при­йти уже будет нельзя. Никогда…

Друг, Прости

Не прощу себя этого. Не могу простить. Именно поэтому появился новый смысл у этих двух букв от Серёжи для меня. Это теперь и мои буквы. В новой трактовке. Это мое к нему запоздалое обращение. ДП – Друг, Прости. Прости, мой лучший друг Сережа, за то, что был глух к тво­им призывам. За то, что не ценил дружбу так, как ценил ее ты. За то, что не всег­да соответствовал той высоте нашего священного братства, с которой ты меня дружбой осчастливливал. Друг, Прости…

Облако Доброты

А я и не мог соответствовать. Не мог. Потому что то, чем от жизни, от родите­лей щедро наделен Сережа, редко кому дается. Я, пожалуй, и не знаю больше людей с таким даром. Ну разве толь­ко еще мама, которой уже давно нет со мной. У нее тоже был этот Божий дар. Из людей, не связанных со мною кров­но, Сережа - единственный, кто обладал этим даром сполна. Даром, который де­лает моего друга незаменимым, лучшим, единственным.

Все, кто знает Сергея Николаевича Жарова, все, кому посчастливилось ра­ботать с ним или даже просто общать­ся, - все выделяют первым делом среди множества его человеческих достоинств главное – безграничную Доброту. В эти дни я воспринимаю Серёжу, покинувшего этот недобрый мир, - как одно большое облако Доброты. Чистое. Белое. Незама­ранное. Одна сплошная Доброта! Кото­рой он щедро и неустанно одаривал всех нас.

У Сергея, поверьте мне, знающему не понаслышке, не было изначально гена зла, гена недоброты. Он этого был лишён напрочь.

Ну, скажите: много ли в вашей жизни та­ких людей? Кроме мам наших, конечно же. Не из кровных – много? У меня он такой один. И теперь, я думаю, вы понимаете, по­чему говорю, что мне несказанно, незаслу­женно, непонятно, за какие мои качества, так повезло. В моей жизни был Сергей Ни­колаевич Жаров, был Серёжа. Облако До­броты. Мой лучший друг Серёжа…